ЧИТАТЬ КНИГУ ОНЛАЙН Рассказы Повести Пьесы
ЧИТАТЬ КНИГУ ОНЛАЙН Рассказы Повести Пьесы

ЧИТАТЬ КНИГУ ОНЛАЙН Рассказы Повести Пьесы

ЧИТАТЬ КНИГУ ОНЛАЙН: Рассказы; Повести; Пьесы

Необходима регистрация

Антон Павлович Чехов (1860–1904) входил в русскую литературу в пору ее блестящего расцвета. Он был младшим современником Некрасова, Достоевского, Тургенева, Глеба Успенского, Салтыкова-Щедрина. Годы его жизни — это время активной творческой деятельности Л. Н. Толстого. Какими, однако, сказочно далекими, недосягаемыми должны были казаться эти олимпийцы затерянному в провинциальной глуши сыну разорившегося мелкого торговца, ученику таганрогской классической гимназии!

Не уменьшилась эта дистанция и тогда, когда вчерашний гимназист, теперь студент медицинского факультета Московского университета начал профессиональную творческую деятельность. Сотрудничество во многих юмористических журналах и газетах, на страницах которых он поместил в начале восьмидесятых годов сотни своих рассказов, не сулило ему ничего, кроме весьма нелестного в те времена звания газетчика. Полушутя, полусерьезно Чехов писал в 1883 году брату Александру: «Газетчик значит, по меньшей мере, жулик, в чем ты и сам не раз убеждался. Я в ихней компании, работаю с ними, рукопожимаю и, говорят, издали стал походить на жулика». Через три года Чехов уже серьезно признавался Д. В. Григоровичу: «Все мои близкие всегда относились снисходительно к моему авторству и не переставали дружески советовать мне не менять настоящее дело (медицину. — Г. Б.) на бумагомаранье. У меня в Москве сотни знакомых, между ними десятка два пишущих, и я не могу припомнить ни одного, который читал бы меня или видел во мне художника».

Что делать, — литераторов, печатавшихся в юмористических журналах, не принято было считать писателями. Чехов понимал это, однако решительно отказывался смириться с таким положением. Вот и в письме к брату, посетовав на свое положение газетчика, далее он писал: «Я газетчик, потому что много пишу, но это временно… Оным не умру».

Если бы друзья Антоши Чехонте (так Антон Павлович чаще всего подписывал в это время свои произведения) прочли эти строки, они, видимо, только посмеялись бы над его дерзкой самонадеянностью. Однако уже к началу второй половины восьмидесятых годов современники начинают относиться к творчеству писателя со все большим вниманием. Популярность его быстро растет, Чехова приглашают сотрудничать крупнейшие столичные газеты, в критических статьях и рецензиях его начинают сравнивать с другими молодыми писателями, при этом выводы в иных случаях оказываются для него весьма лестными. Однако наибольшее впечатление на писателя произвело письмо Д. В. Григоровича, которое он получил в марте 1886 года. Этот почтенный литератор, прославившийся еще в сороковые годы, личность для Чехова почти легендарная, писал ему: «…у Вас настоящий талант, — талант, выдвигающий Вас далеко из круга литераторов нового поколения». А вскоре пришло и официальное признание. В 1888 году за очередной сборник рассказов «В сумерках» Академия наук увенчала писателя Пушкинской премией.

Премия чрезвычайно обрадовала Антона Павловича, однако свои творческие успехи сам он оценил более чем скромно. Зато с нескрываемой гордостью говорил о пути, пройденном им в большую русскую литературу. «Я счастлив, — писал он 20 октября 1888 года, — что указал многим путь к толстым журналам… Все мною написанное забудется через 5-10 лет; но пути, мною проложенные, будут целы и невредимы — в этом моя единственная заслуга».

В оценке своих заслуг Чехов всегда был не только скромен, но и крайне застенчив. Как-то он признался в 1889 году: «Когда мне не везет, я храбрее, чем тогда, когда везет. Во время удачи я трушу и чувствую сильное желание спрятаться под стол». Таким он и остался до конца дней своих. Всплески радости по поводу письма Григоровича и получения премии были уникальными в его биографии. Тем важнее оценить их по достоинству.

Свой приход в большую русскую литературу Чехов, несомненно, воспринимал как принципиально важную победу.

Антон Павлович был далеко не первым разночинцем, поднявшимся к высотам русской культуры. И он хорошо знал это. Несомненно, однако, и то, что процесс выхода на историческую арену сынов закабаленного русского народа, который начался в шестидесятые годы, тогда лишь набирал силы. Это и давало основание Чехову причислять себя к поколению первопроходцев. В той или иной форме подобные признания неоднократно прорываются в его письмах. «Что писатели-дворяне брали у природы даром, то разночинцы покупают ценою молодости». Это из знаменитого письма к Суворину, где Чехов предлагает адресату написать повесть о трудном пути в литературу молодого человека о биографией, во многом напоминающей его собственную. Несколько раньше, в письме к Лазареву-Грузинскому: «…я «счастья баловень безродный», в литературе я Потемкин, выскочивший из недр «Развлечения» и «Волны», я мещанин во дворянстве, а такие люди недолго выдерживают, как не выдерживает струна, которую торопятся натянуть». А вот выдержка из письма весны 1889 года: «Вероятно, на земле быстро вымирали первые портные, первые астрологи… Вообще тяжело живется тем, кто имеет дерзость первый вступить на незнакомую дорогу. Авангарду всегда плохо».

Читайте также:  Что попить чтобы уснуть быстро ночью

Выход на историческую арену разночинцев воспринимался Чеховым как начало нового этапа в развитии русской культуры. Именно нового — отсюда упоминание о «незнакомой дороге», и именно начало — отсюда и ощущение своего причастия к авангарду. Другие высказывания писателя подтверждают эту мысль. Демократические веяния в культурной жизни страны он считал лишь началом работы во имя культуры будущего.

Значение того огромного вклада, который внес Чехов в развитие русской и мировой литературы, определяется прежде всего кровной связью писателя с глубинными процессами русской жизни на рубеже ее двух исторических эпох. Продолжая и развивая в трудную пору восьмидесятых годов и позже — в девяностые и девятисотые годы — идеи русского просвещения шестидесятых годов, Чехов в своем творчестве с удивительной силой отразил тот рост самосознания широких народных масс, который явился одной из существенных сторон вызревания пролетарского периода русского освободительного движения.

Большое значение имела цельность его натуры, органическая слитность его личных, общественных и творческих устремлений и побуждений.

С детства, что называется с молоком матери, впитал он ненависть к крепостническому прошлому России. И со стороны отца, и со стороны матери его окружали люди, которые в силу своего неуемного стремления к личной свободе и независимости еще до 1861 года вырвались из крепостной неволи. Однако жизнь этих людей со всей очевидностью показывала, что, освободившись из-под власти помещика, они не обрели свободы. Одна зависимость оказалась заменена другой, не менее унизительной. И не только той, которую сполна вкусил отец писателя, прошедший суровую школу приказчичьей жизни. Видимо, очень рано таганрогский гимназист начал понимать, что зависимость от хозяина лишь частное проявление общего правопорядка, основанного на законе господства и подчинения. Окружавшие Чехова люди, в том числе и его отец, не только безропотно следовали этому правопорядку, но и считали его незыблемой основой человеческого общежития. Отсюда деспотизм, который проявлялся не только в служебной сфере, но и в семейной, в том числе и в семье писателя, о чем он с болью и возмущением будет вспоминать до конца своих дней.

Чехов пришел в литературу с рано сложившимися убеждениями. Он не принимал господствующий правопорядок, отрицал его жизнеспособность, непоколебимо верил в прогрессивное развитие человеческого общества. Позже Антон Павлович скажет об этом так: «Я с детства уверовал в прогресс и не мог не уверовать, так как разница между временем, когда меня драли, и временем, когда перестали драть,

Источник

Текст песни Макс Устиновский — А.П. Чехов. Дядя Ваня. Монолог Войницкого

Ушла. Десять лет тому назад я встречал ее у покойной сестры. Тогда ей было семнадцать, а мне тридцать семь лет. Отчего я тогда не влюбился в нее и не сделал ей предложения? Ведь это было так возможно! И была бы она теперь моею женой… Да… Теперь оба мы проснулись бы от грозы; она испугалась бы грома, а я держал бы ее в своих объятиях и шептал: «Не бойся, я здесь». О, чудные мысли, как хорошо, я даже смеюсь… но, боже мой, мысли путаются в голове… Зачем я стар? Зачем она меня не понимает? Ее риторика, ленивая мораль, вздорные, ленивые мысли о погибели мира — все это мне глубоко ненавистно.
О, как я обманут! Я обожал этого профессора, этого жалкого подагрика, я работал на него как вол! Я и Соня выжимали из этого имения последние соки; мы, точно кулаки, торговали постным маслом, горохом, творогом, сами не доедали куска, чтобы из грошей и копеек собирать тысячи и посылать ему. Я гордился им и его наукой, я жил, я дышал им! Все, что он писал и изрекал, казалось мне гениальным… Боже, а теперь? Вот он в отставке, и теперь виден весь итог его жизни: после него не останется ни одной страницы труда, он совершенно неизвестен, он ничто! Мыльный пузырь! И я обманут… вижу, — глупо обманут…
Сейчас пройдет дождь, и все в природе освежится и легко вздохнет. Одного только меня не освежит гроза. Днем и ночью, точно домовой, душит меня мысль, что жизнь моя потеряна безвозвратно. Прошлого нет, оно глупо израсходовано на пустяки, а настоящее ужасно по своей нелепости. Вот вам моя жизнь и моя любовь: куда мне их девать, что мне с ними делать? Чувство мое гибнет даром, как луч солнца, попавший в яму, и сам я гибну. A.P. Chekhov. & quot; Uncle Vanya & quot ;. Monologue of Voinitsky.

Читайте также:  Варя Панина Романс Уголок Дышала ночь восторгом сладострастья

I left . Ten years ago I met her at my late sister. Then she was seventeen, and I was thirty-seven years old. Why did I not fall in love with her and did not offer her? It was so possible! And she would now be my wife . Yes . Now both of us would wake up from a thunderstorm; she would be frightened of thunder, and I would hold her in my arms and whisper: «Do not be afraid, I’m here.» Oh, wonderful thoughts, how good, I even laugh . but, my God, my thoughts get confused . Why am I old? Why does she not understand me? Her rhetoric, lazy morals, absurd, lazy thoughts about the death of the world — all this I deeply hate.
Oh, how I am deceived! I adored this professor, this pathetic gout, I worked for him like a wolf! I and Sonya squeezed out of this estate the last juices; we, like fists, traded with lean oil, peas, cottage cheese, they did not finish eating a piece, so that from collecting a penny and a penny to collect thousands and send it to him. I was proud of him and his science, I lived, I breathed it! Everything that he wrote and uttered seemed to me a genius . God, now? Here he is retired, and now the whole outcome of his life is seen: after him there will not be a single page of labor, he is completely unknown, he is nothing! Soap bubble! And I’m deceived . I see — stupidly deceived .
Now it will rain, and everything in nature will be refreshed and easily sigh. The thunderstorm alone will not refresh me. Day and night, like a house, I’m strangled by the thought that my life is lost irrevocably. The past is not, it is silly spent on trifles, and the present is terrible in its absurdity. Here is my life and my love: where do I put them, what should I do with them? My feeling perishes in vain, like a ray of sun falling into a pit, and I myself perish .

Источник

Трофим — Город Сочи (текст песни)

Вот ведь как бывает в жизни подчас,
Наша встреча караулила нас.
Я заметил твой смеющийся взгляд
И влюбился, как пацан, в первый раз.

Читайте также:  Если в наследство вам досталась антикварная посуда как определить ее ценность старинный фор и узоры

А ты стоишь на берегу в синем платье,
Пейзажа краше не могу пожелать я.
И, распахнув свои шальные объятья,
Ласкает нас морской прибой-бой-бой.
А впереди еще три дня и три ночи,
И шашлычок под коньячок — вкусно очень.
И я готов расцеловать город Сочи
За то, что свел меня с тобой.

У тебя далеко дом и семья,
И меня с курорта ждут сыновья.
Так что в этой бесшабашной любви
Между нами получилась ничья.

А ты стоишь на берегу в синем платье,
Пейзажа краше не могу пожелать я.
И, распахнув свои шальные объятья,
Ласкает нас морской прибой-бой-бой.
А впереди еще три дня и три ночи,
И шашлычок под коньячок — вкусно очень.
И я готов расцеловать город Сочи
За то, что свел меня с тобой.

Мы расстанемся с тобой навсегда,
Нас затянут суетой города.
Только изредка всплакнут две души —
Как же счастливы мы были тогда.

А ты стоишь на берегу в синем платье,
Пейзажа краше не могу пожелать я.
И, распахнув свои шальные объятья,
Ласкает нас морской прибой-бой-бой.
А впереди еще три дня и три ночи,
И шашлычок под коньячок — вкусно очень.
И я готов расцеловать город Сочи
За то, что свел меня с тобой.
И я готов расцеловать город Сочи
За то, что свел меня с тобой.

Источник



Слушать Вилли Токарев — Жизнь-жестянка

Я в Нью-Йорк прилетел, так сложилось,
с дочкой, с сыном, с законной женой,
а они втихаря разложились
за моею рабочей спиной.

Я работал как вол днём и ночью
я их всех одевал и кормил
и за это за всё между прочим
стал для них я нелюб и немил.

Вдруг с женой начались неполадки
не приходит домой ночевать
и со мною играется в прятки
заставляя меня горевать.

На меня сын поднял свою руку
дочка из дому рано ушла
не видать мне ни внучку ни внука
голова словно перхоть бела.

А в Одессе я жил в коммуналке
машинистом работал в депо
там я встретил жену свою Алку
продавщицу в колхозном сельпо.

Жили мы от получки к авансу
признаюсь было нам не легко
я не буду рассказывать мансы
это было всё так далеко.

Я о времени этом жалею
что его не вернуть никогда
вспомню двор свой и так заболею
что не лезет мне в горло еда.

Я с надеждой на Запад уехал
а в итоге я всё растерял
где вы Райкин Филиппов и Пьеха
я в Нью-Йорке до смерти застрял.

Дочь моя стала здесь наркоманка
кокаин для неё как цветы
жизнь тоскливая словно шарманка
жизнь из горя и из пустоты.

Сын мой вор морфинист и убийца
пребывает в несметных долгах
он недавно убил колумбийца
и сейчас от закона в бегах.

А жена моя в Хьюстоне сука
с мексиканцем богатым живёт
в драгоценностях уши и руки
и уже вырастает живот.

Поступила она некошерно
поступила она как свинья
был в Одессе я мужем примерным
рогоносец в Америке я.

Я от ревности пью много суток
и по Брайтону грустный хожу
здесь неверных стреляют как уток
я пойду пистолет заряжу.

Но в тюрьме мне сидеть неохота
я и так будто в жуткой тюрьме
на Аляску меня тянет что-то
к эскимосам и к русской зиме.

Я на Запад уехал с надеждой
но в итоге я здесь загрустил
ах зачем меня Лёнечка Брежнев
ах зачем ты меня отпустил ой.

Жизнь моя жестянка
жизнь что медный грош
раскололась склянка
и не соберёшь.

Источник